Инженер и разработчик робототехнических систем Даниил Веловатый не просто «интересуется техникой с детства». За его спиной проекты, в которых беспилотник должен был автономно работать на складе в Ханты-Мансийске при температуре ниже −50 °C, собственная аэродинамическая схема летательного аппарата вертикального взлета и посадки, летающий прототип, грант на разработку и победы в инженерных соревнованиях, где самодельный робот после падения с высоты все равно продолжал движение. Несколько лет назад одна из его разработок оказалась частью оборудования, использовавшегося при настройке магнитов Большого адронного коллайдера. Сегодня Даниил занимается научной робототехникой, разрабатывает системы управления сложными техническими устройствами и пишет кандидатскую диссертацию по летательным аппаратам вертикального взлета и посадки в аспирантуре МФТИ.
Но по-настоящему интересным в этой истории оказывается не только список достижений. Важен сам способ движения. Школьные эксперименты, самодельные устройства, инженерные соревнования, первые микроконтроллеры, преподавание и постоянное желание понять, почему что-то работает именно так, постепенно складываются здесь в гораздо более важную историю. В историю человека, который не боится задач без готовой инструкции и относится к ошибке не как к провалу, а как к началу расследования.
Разговор с Даниилом Веловатым оказался не только историей о беспилотниках, роботах и сложных технических системах. Это еще и разговор о том, в какой момент ребенок перестает просто собирать по схеме и начинает по-настоящему мыслить как инженер.
— Даниил, когда вы рассказываете о детстве, складывается ощущение, что инженерное мышление для вас не началось в какой-то конкретный момент. Оно как будто просто постепенно выросло из среды. Это было специально устроено взрослыми или так сложилась жизнь?
— Скорее, так сложилась жизнь. У меня в семье почти все так или иначе связаны с техническими областями, оба дедушки технари, отец тоже технарь. Поэтому вокруг постоянно были какие-то приборчики, металлические конструкторы, детали, которые можно было покрутить, разобрать, сложить обратно. Не было такого, что меня кто-то специально сажал и говорил: «Сейчас мы развиваем у тебя инженерное мышление». Просто это была нормальная часть жизни.
Я очень хорошо помню ощущение, что руками надо было что-то делать постоянно. Если нечем заняться, то вот тебе гвозди, вот кабачок, вот варежка, вот киянка. Учись забивать. Иногда по пальцам попадал, конечно, но это же тоже часть процесса. Или в деревне делать особенно нечего, зато рядом доски, пила, какие-нибудь трубки с резьбой из технического ящика. Можно собрать максимально длинную конструкцию и смотреть, не развалится ли она. То есть мир вокруг не был для меня чем-то уже готовым и окончательным. Он все время приглашал вмешаться.
Очень сильное впечатление осталось от лампочки, которую дедушка принес с работы. Тогда были большие квадратные батарейки на 4,5 вольт. Лампочка отлично подходила к контактам, и я ходил с ней ночью по квартире, если приложишь, то она загорается, уберешь — гаснет. Для взрослого это мелочь, а для ребенка почти магия. И вот из таких мелочей постепенно рождается очень важное чувство того, что вещи не просто существуют, они работают по каким-то законам, и если ты чуть-чуть понимаешь эти законы, то можешь сам заставить мир откликнуться.
Наверное, еще важнее было другое. У нас никто не жил в логике, что, если чего-то нет, надо обязательно идти в магазин. Не было лопатки, дед сделал лопатку из фанерки и черенка. И она оказалась лучше покупной. Для ребенка это вообще переворачивает восприятие. Ты вдруг понимаешь, что то, что сделано своими руками, не значит «временное» или «плохое». Иногда это, наоборот, значит надежнее, умнее, точнее под задачу. И, мне кажется, именно из этого у меня рано выросло спокойное отношение к идее что-то придумывать самому.
«У меня ощущение, что техника была не занятием, а воздухом вокруг»
— В такой свободе всегда есть риск. Были моменты, когда техника быстро и жестко объясняла вам, что у нее свои правила?
— Конечно. Первый раз током меня ударило, когда я чинил гирлянду. И сейчас я об этом рассказываю с улыбкой, но тогда это был очень понятный и отрезвляющий урок.
Дед когда-то сам сделал гирлянду из автомобильных лампочек, кажется, на 12 вольт. Если их собрать в нужном количестве, все это можно включать прямо в розетку. Какие-то лампочки перегорели, и я искал сгоревшие. И в какой-то момент мне, как водится, пришла в голову блестящая детская идея, а зачем я буду постоянно вынимать и вставлять вилку? Я лучше оставлю гирлянду включенной и буду просто по очереди вкручивать лампочки.
Вот так мы с электричеством и познакомились всерьез.
Мне кажется, в этой истории важен не сам эпизод, а то, что после него техника перестает быть просто набором интересных предметов. Ты начинаешь чувствовать к ней уважение. Не боязнь, не желание вообще ничего не трогать, а именно уважение к законам, по которым она живет. Ты понимаешь, что если ты чего-то не знаешь, мир очень быстро может тебя поправить.
«Первый раз током ударило довольно рано, и это тоже было полезно»
И здесь у меня довольно неоднозначное отношение к современным детским наборам, в которых все сделано максимально безопасно, чисто и предсказуемо. Но вместе с полной стерильностью иногда уходит очень важное ощущение реальности. Такие наборы сделаны так, что, собирая их строго по инструкции, человек не понимает сути, получает результат и воспринимает его как достижение. Но в этот момент его проводят за ручку по тропинке, с завязанными глазами. Он не сможет самостоятельно пройти этот путь или найти новый. Из-за этого получается, что вместо образовательного набора мы получаем набор для создания иллюзии знания, но не знания как таковые.
А мне кажется, что инженерное мышление начинается не только с интереса, но и с понимания цены неправильного действия. Не обязательно через травму, конечно. Но через реальность — обязательно.
«Экспериментальный набор становится полезным в тот момент, когда перестает быть только набором»
— У вас ведь тоже были детские конструкторы и наборы для юных инженеров?
— У меня был «Юный физик». У друзей — «Юный химик», потом «Знаток». Я не из тех людей, кто говорит, что все это бессмысленно. Нет, наоборот, это отличный вход. Особенно если ребенку нужно сначала преодолеть страх перед техникой, понять, что он вообще может что-то собрать и у него получится.
Но проблема начинается там, где набор становится закрытым миром. В большинстве таких историй все устроено так: делай шаг раз, шаг два, шаг три — и получишь результат. И ты действительно его получаешь. Светодиод загорелся, моторчик закрутился, схема заработала. Это приятно. Но если на этом все заканчивается, знание так и остается внутри коробки.
По-настоящему важный момент наступает тогда, когда ребенок вдруг понимает: «Ага, медная пластинка и цинковая пластинка существуют не только в наборе “Юный физик”. Значит, я могу взять медный гвоздь и оцинкованный гвоздь и попробовать сделать похожую штуку уже из обычных вещей». Вот тогда набор перестает быть игрушкой и становится стартовой площадкой.
У меня очень показательный эпизод произошел в седьмом классе, когда меня позвали участвовать в Турнире юных физиков. Нам требовалось измерить проводимость желатина. Мы что-то собирали, двигали пластинки, смотрели на мультиметр и внезапно получили отрицательное сопротивление. Сидим, смотрим и не понимаем, что вообще происходит. Так не бывает. А потом постепенно до нас доходит, что у нас же одна пластинка цинковая, другая медная. То есть мы не просто проводимость измеряем. Мы, кажется, случайно получили источник тока.
Вот такие моменты невероятно важны. Потому что они ломают простую схему: «Я сделал по инструкции и получил ожидаемый результат». Ты сталкиваешься со странностью, с ошибкой, с чем-то, что не укладывается в готовую картинку. И именно в этот момент начинается настоящее исследование.
«Самая большая проблема начинается, когда ребенок решает, что если не вышло, значит, это не работает»
— В какой момент пора выйти за рамки инструкции?
— Обычно, чтобы выйти за рамки инструкции, по инструкции сначала надо сделать. Не нужно романтизировать чистый хаос. Совсем без опоры многим детям просто страшно. Они не понимают, с чего начать, быстро теряют уверенность и в итоге не доходят ни до какого собственного решения. Поэтому первый этап очень важен. Необходимо собрать так, как предложено, увидеть, что система вообще работает, почувствовать базовую логику.
Но второй этап необходим. И он, мне кажется, даже важнее первого. В какой-то момент должен произойти такой внутренний слом, не просто: «Я смог повторить», а: «А что будет, если я вот здесь поменяю вот это?». То есть, ребенку нужно почувствовать, что помимо готовой инструкции у него есть право на вмешательство. Что устройство не замкнуто на схему из книжки, с ним можно что-то делать еще.
Вот это и есть настоящий переход к инженерному мышлению.
— То, что до этого перехода не всегда доходит дело, очень большая проблема на ваш взгляд?
— Одна из самых больших проблем, которые я замечал, когда преподавал в Сириусе, на Кильполе и в Политехническом музее, заключалась в том, что дети очень быстро сдаются. Не все, конечно, но очень многие. Что-то не заработало и внутренний вывод у них не про то, что надо разобраться, что случилось, а про то, что ничего не работает и пора сдаваться. И здесь проходит одна из главных границ между просто аккуратным учеником и человеком с инженерным складом ума.
Инженерная логика начинается в ту секунду, когда ты говоришь себе, что если система не работает, надо понять почему. Не отвернуться, не списать все на внешнюю неисправность, а начать разбираться. Иногда человеку просто не хватает одного шага, одного пояснения, чтобы у него набралась критическая масса понимания. Бывает, он уже пытался сам, у него не получилось, а потом ты садишься рядом, проходишь с ним тот же путь, но по дороге объясняешь нюансы, и в какой-то момент у него щелкает: «Я понял». И после этого он уже может действовать сам.
— Какой в этом процессе вы видите задачу взрослого?
— Задача взрослого заключается не в том, чтобы все упростить до стерильной понятности, а в том, чтобы помочь ребенку пройти порог, после которого он начинает оперировать знанием сам. Не просто повторять, как робот по инструкции, а понимать, что именно он сделал, почему это сработало и как этот принцип можно перенести в другую ситуацию.
Мы много обсуждали это, когда преподавали в Политехническом музее. Почему одни дети в проблеме видят вызов, а другие тупик? Думаю, часть ответа связана с тем, насколько человек в принципе привык добывать желаемое не в один клик. У нас, например, чтобы просто поиграть по сети с другом, надо было сначала подключить компьютеры, разобраться с роутером, понять, что такое IP-адрес, MAC-адрес, почему одно не пингуется и куда что прописывать. Ты хотел просто поиграть, а в итоге проходил маленький курс по сетям и системному администрированию.
Когда несколько раз проживаешь такие истории, появляется очень важное ощущение: если сразу не вышло, это не повод уходить. Это повод начать разбираться. И вот это, мне кажется, вполне можно воспитывать не морализаторством, а самим устройством опыта. Не нужно создавать ребенку мир, в котором все работает само и мгновенно. Иногда очень полезно оставить ему пространство для собственной возни, для небольшого тупика, для злости, для поиска выхода.
— Если ребенку важно не упрощать задачу, а дать возможность самому пройти через сложность, то как в инженерии потом появляется обратное стремление к простоте решения? Как вы для себя определяете этот баланс?
— Есть такой термин — оверинжиниринг (overengineering). Это когда простую задачу начинают решать слишком сложными методами. Красота инженерного решения в балансе. Зачастую лучше сделать максимально просто, потому что это будет еще и максимально надежно. И красота состоит в том, когда твое простое и надежное решение решает все задачи. Как в анекдоте, американцы потратили миллион долларов на ручку, которая пишет в космосе, а русские просто пишут карандашом.
«Родители запрещали играть, а я превращал запрет в исследовательскую задачу»
— Давайте немного вернемся к среде, где вы росли. Вам что-то запрещали делать в детстве? Какой запрет дал вам самое большое поле для опыта?
— Многосерийная драма с компьютером. Родители не давали мне играть в компьютере, и в тот момент я, конечно, не воспринимал это как мудрую стратегию развития. Я воспринимал это как кошмарную несправедливость. Но именно из нее выросло огромное количество технических открытий.
Сначала родители просто прятали провод питания. Но довольно быстро выяснилось, что этот провод стандартный и подходит ко множеству бытовых устройств. Тогда стали прятать провода от монитора. Это уже сложнее. Потом появился пароль на компьютере. И вот здесь началась совсем интересная история.
Я пытался подсмотреть, как родители его вводят. Где-то поставить зеркальце, где-то снять на телефон. Но телефон был такой, что на записи проглядывалась разве что общая траектория движения руки. Тогда я придумал намазать клавиатуру невидимыми чернилами, чтобы после ввода было видно, какие клавиши нажимались. Ты, конечно, не получаешь пароль целиком, но уже сильно сужаешь пространство поиска. Если понимаешь, что использовано шесть клавиш, а нажатий было двенадцать, дальше начинается перебор.
Смешно, но это ведь уже почти готовый курс по информационной безопасности, анализу данных и человеческому фактору. Тебе мало просто подсмотреть. Нужно вернуть все в исходное положение, ничего не выдать, учесть, что пароль могут изменить, если поймут, что ты его узнал. Возникает целая система связанных задач.
Потом началась новая глава. Я узнал про Linux, загрузку с флешки, Boot Menu BIOS. Оказалось, что если система запаролена, это еще не значит, что внутрь нельзя попасть вообще. Потом было отдельное приключение с BIOS-паролем, батарейкой, советами одноклассников и школьного сисадмина. А самым коварным врагом, как ни странно, был не пароль, а монитор. Он нагревался. Мама приходила домой и первым делом трогала его рукой. Если теплый, то все ясно.
И тут уже включался почти взрослый тайм-менеджмент. Нужно не просто успеть поиграть, но и заранее закончить, проветрить комнату, дать технике остыть и сидеть потом с лицом человека, который вообще весь день занимался исключительно полезными делами.
Сейчас это, конечно, звучит комично. Но если говорить серьезно, именно такие истории учат видеть систему целиком. Не один элемент, а все связки между элементами. Не только как включить компьютер, но и как устроено поведение людей, как работают ограничения, где в системе слабое место, что на что влияет. Это инженерное упражнение, только тогда я этого не понимал.
«Я хотел Arduino, а получил, возможно, более важный опыт»
— Когда в вашей жизни появился уже не просто интерес к технике, а ощущение того, что вы хотите создавать свои устройства?
— Наверное, с Arduino. Точнее, почти с Arduino. Я увидел на YouTube, как человек собрал станочек, который ручкой рисует по бумаге. И это было очень сильное впечатление. Ты пишешь программу, а железка выполняет то, что ты придумал. Для подростка это почти ощущение власти над миром.
Я нашел наборы, пришел к родителям и сказал: «Хочу». Папа ответил: «Хорошо, твой бюджет 500 рублей». А Arduino Uno тогда стоила 600 рублей. Казалось бы, мелочь. Сто рублей. Но именно эта разница, по сути, сильно изменила мой путь.
Потому что я пошел в радиомагазин рядом с домом и обнаружил там STM32 за 300 рублей. По характеристикам мощнее, быстрее, выводов больше. Для человека без опыта это выглядит как сказочная удача, куплю и дешевле, и лучше. И вот с тех пор я очень хорошо запомнил, если что-то дешевле и при этом вроде бы лучше во всем, значит, где-то спрятана такая сложность, о которой ты пока просто не догадываешься.
С Arduino все устроено очень дружелюбно. Много готовых примеров, куча инструкций, низкий порог входа. А STM32 сразу берет тебя за шкирку и окунает в холодную воду. Регистры, адреса памяти, битовые маски, периферия, почти никакой внятной информации на русском, а английский у меня тогда был совсем не на том уровне, чтобы легко читать документацию. Я полтора месяца буквально бился об это лбом, пытаясь понять, откуда берутся все эти загадочные цифры и почему вообще что-то должно заработать.
Но именно там и родилось настоящее понимание. Не пользовательское, а внутреннее. Ты уже не просто вызываешь готовую функцию и радуешься, что светодиод мигает. Ты начинаешь понимать, почему он мигает, что происходит внутри микроконтроллера, где именно твое действие встречается с железом.
И сейчас я думаю, что это был очень счастливый поворот. Иногда неудача приводит тебя туда, где по-настоящему интересно.
«Школа не столько формировала меня, сколько не мешала заниматься тем, что было действительно важно»
— А какую роль в вашей истории сыграла школа? Была ли это классическая физмат-среда?
— Я учился в Первой гимназии Новосибирска, и это была очень хорошая школа. Но если честно, вспоминаю я ее не только из-за физики и математики. Мне сильно повезло еще в начальной школе с учительницей. У нас была теплая, дружелюбная атмосфера, и при этом никакой распущенности. Это редкий баланс. Ты чувствовал себя в безопасности, но при этом понимал, что схалтурить не получится. И вот такое сочетание строгости и доверия, мне кажется, страшно важно.
Потом, в старших классах, уже появился физмат, сильные преподаватели, приезжали люди из университета, готовили к олимпиадам. И здесь школа дала другую важную вещь — пространство свободы. Если ты действительно занимался делом, тебе не мешали. Условно, не срывай урок и делай то, что тебе нужно. Готовишься к олимпиадам —готовься. Хочешь углубляться — углубляйся. Для мотивированного человека это огромное преимущество.
При этом предметные олимпиады для меня были, если честно, довольно прагматичной историей. Надо ходить, надо готовиться, потому что это путь к поступлению. А вот настоящий внутренний огонь у меня чаще возникал в проектных историях, там, где требовалось не просто решить известную задачу, а придумать свое решение, собрать что-то, показать, защитить, понять, зачем это вообще нужно.
«В какой-то момент я попал в среду, где странные технические идеи были не чудачеством, а языком общения»
— Когда пришло ощущение, что инженерия — это уже не просто личное увлечение, а ваш настоящий путь?
— Наверное, в летних школах, например в «Лифте в будущее». Один мой друг рассказал, что есть школа, можно бесплатно поехать в Москву, если сделать задачу. Это для подростка уже прекрасная мотивация. Я решил задачу, попал туда и вдруг оказался среди людей, для которых электроника, проектирование, странные идеи и самодельные устройства были естественной темой разговора. Вот это стало очень сильным переживанием.
Ты можешь быть в своей школе тем самым немного своеобразным человеком, который возится с железками, паяет, что-то пытается программировать. А здесь ты попадаешь в среду, где это не странность, а норма. Более того, твои навыки и увлечения ценятся. И у тебя как будто щелкает внутри, значит, я не просто отдельно увлекаюсь чем-то необычным. Значит, существует целый мир, в котором это язык, профессия, культура, сообщество.
Именно там я познакомился с людьми, связанными с МФТИ, и очень загорелся идеей поступления в него. А потом вместе с одноклассником Максимом, с которым мы работали командой еще с пятого класса, мы сделали лазерный 3D-сканер. Он был собран почти из безумного набора вещей: металлический конструктор, веб-камера, лазерная указка. Внешне это все выглядело, мягко говоря, не как промышленное устройство будущего. Но работало.
И в этом был огромный кайф. Когда ты не просто решаешь задачу на бумаге, а создаешь штуку, которая существует в физическом мире и делает то, что ты задумал. Пусть она выглядит нелепо, пусть собрана неидеально, пусть в ней куча компромиссов. Она живая. Она отвечает. Она позволяет тебе почувствовать себя не учеником, который повторяет, а человеком, который создает.
«Мы проигрывали много раз, прежде чем сделать робота, которого никто не смог победить»
— В любой красивой инженерной биографии важно честно говорить не только о победах. У вас ведь было много ситуаций, где не получалось?
— Конечно. И, мне кажется, именно это делает путь реальным. Мы много участвовали в робототехнических соревнованиях, когда в школе появились Lego Mindstorms. Иногда было явно заметно, что некоторые команды приезжают с решениями, которые фактически собраны взрослыми. Это демотивировало. Казалось, что играешь не совсем на равных.
Мы далеко не сразу начали что-то выигрывать, часто не дотягивали. Где-то занимали вторые места, где-то ничего не брали. Но потом попали на категорию робосумо, где задача заключалась в том, чтобы вытолкнуть робота противника за пределы поля. И вот там нам стало особенно интересно, потому что появилась возможность думать не по шаблону.
Пока писали контрольную по физике, вдруг пришло понимание, что сила трения не зависит от площади. Значит, гусеницы не нужны, нужен другой подход — хорошая резина, правильный вес, правильная геометрия. Мы сделали робота почти максимально тяжелым — 998 граммов при разрешенном килограмме. Потом поняли, что нигде в правилах не сказано, что использовать можно только детали Lego. Суть задумки заключалась в том, чтобы поддеть соперника и не дать ему нормально управлять роботом и толкать в полную силу. В конструкцию добавили металлическую линейку, чтобы поддевать соперника и лишать его возможности эффективно двигаться и толкать. А потом пришла самая красивая мысль, у большинства роботов стоят ультразвуковые датчики расстояния. Они «видят» противника по отраженному звуковому сигналу. Если обклеить корпус губкой, ультразвук начнет отражаться намного хуже и датчиками соперников станет сложнее нас обнаруживать.
И когда это сработало, радость была невероятная. Потому что это оказалась не победа из серии: «Мы аккуратнее всех собрали по инструкции». Это была победа мышления. Победа умения посмотреть на задачу не лоб в лоб, а с неожиданной стороны.
Мне кажется, такие истории очень важны для подростков. Потому что они показывают, что выигрывает не всегда тот, кто с самого начала сильнее или у кого больше ресурсов. Очень часто выигрывает тот, кто дольше думает, внимательнее смотрит на условия и не боится предложить странное решение.
«Преподавателем я стал рано и очень быстро понял, что детям не нужен еще один человек, который делает вид, будто знает все»
— Когда началась ваша преподавательская история, что стало самым важным открытием в работе с детьми?
— Наверное, то, что дети моментально чувствуют фальшь. Если ты изображаешь из себя безупречного эксперта, который никогда не ошибается и всегда знает ответ, это работает очень недолго. Мне гораздо ближе позиция: «Мы с вами в одной лодке». Я вполне могу сказать: «Слушайте, я сейчас тоже не до конца понимаю, давайте разбираться вместе». И это, как ни странно, дает куда больше доверия и движения.
Я начал преподавать на первом курсе, потом было много разных мест — Политехнический музей, «Артек», «Сириус», лагеря, мастер-классы. И везде я убеждался, что ключевой вопрос — это не только программа и не только уровень оборудования. Ключевой вопрос — мотивация. Если ребенку по-настоящему хочется, он пройдет через очень сложные вещи. Если не хочется, то никакая суперсреда сама по себе не спасет.
Иногда мотивация работает неожиданно просто. Например, они хотят играть на ноутбуках. Мы договариваемся о том, что через неделю играем. Если я выигрываю, то две недели не играем. И вдруг все начинают шевелиться. Или я приношу на занятие питона и говорю: «Погладить можно после решения задачи». И это тоже волшебным образом организует пространство.
Но за такими смешными приемами стоит важная вещь. Учение должно быть не только правильным, но и желанным. Без желания очень трудно выдерживать длинный путь к результату. А инженерия — это всегда длинный путь.
«История с коллайдером кажется громкой, но на самом деле все началось с очень конкретной маленькой задачи»
— В вашей биографии есть эпизод, который звучит почти как легенда. Где-то в оборудовании, связанном с Большим адронным коллайдером, стоит плата с вашей прошивкой. Как это произошло?
— Да, звучит это действительно красиво, но началось все очень прозаично. Владелец радиомагазина, с которым я был знаком, спросил, могу ли я сделать устройство, которое считает сигналы энкодера с частотой 10 мегагерц. Для тех микроконтроллеров, с которыми работали их специалисты, задача оказалась неудобной. А у STM32 был подходящий аппаратный блок, и я смог это реализовать.
Честно говоря, сейчас я бы на тот код посмотрел с ужасом. Это был скорее код на тему: «Как не надо писать», чем образец инженерной красоты. Но он работал. А в инженерии это иногда самое важное. Потом они вернулись дорабатывать проект, и только спустя время выяснилось, что он связан с оборудованием для ЦЕРНа.
Мне очень нравится в этой истории то, что она разрушает красивый миф о великих проектах. Очень часто путь в серьезную науку или серьезную технику начинается не с торжественной мечты, а с маленькой, довольно скучной, конкретной задачи. Нужно считывать сигналы с такой-то частотой. Нужно сделать, чтобы работало. Ты решаешь задачу честно, насколько можешь. А потом оказывается, что это решение встраивается в гораздо большую систему.
И мне кажется, это сильно освобождающая мысль для школьников и студентов. Не обязательно с самого начала делать «проект века». Нужно научиться хорошо решать конкретные задачи. Мир сам иногда пристраивает их к очень большим историям.
«Физтех научил меня не только думать, но и отказываться от перфекционизма»
— МФТИ в таких историях всегда кажется важным рубежом. Чем он стал для вас?
— Очень мощной проверкой на прочность. Причем я не был человеком, который пришел туда по идеальной траектории и дальше так же идеально пошел вверх. У меня были проблемы с математикой, я не попал туда, куда хотел изначально, потом случился академ, перевод. То есть это не про безупречный успех, а про довольно жесткое столкновение с реальностью.
Но, наверное, именно поэтому институт оказался особенно важным. Он очень быстро снимает юношескую иллюзию, что можно все делать идеально, если достаточно постараться. На Физтехе невозможно сделать идеально все. Просто невозможно. И если ты пытаешься, тебя начинает ломать. Приходится учиться выбирать главное, доводить проект до рабочего состояния, отпускать второстепенное. Для перфекциониста это болезненный, но очень нужный урок.
Кроме того, институт дает две вещи, которые потом остаются надолго. Первая — сообщество. Люди, связи, ощущение, что ты находишься среди тех, кому интересны сложные системы и трудные задачи. Вторая — софт-скиллы. Тайм-менеджмент, ответственность, способность выдерживать нагрузку, не разваливаться от неудач, не делать драму из каждого несовершенства.
Мне очень нравится фраза, которая была когда-то написана у нас на работе на доске: «Никакого перфекционизма». В ней есть инженерная честность. Потому что инженер — это не тот, кто бесконечно полирует идеал. Это тот, кто умеет довести сложную вещь до рабочего состояния, понимая, где действительно важно, а где уже начинается бесплодная борьба с реальностью.
«Меня до сих пор больше всего цепляют проекты, которые начинаются с вопроса: “А что если?”»
— Вы сейчас занимаетесь робототехникой, пишете кандидатскую. Когда смотрите на свой путь назад, что в нем кажется главным?
— Наверное, любопытство. Не в бытовом смысле: «Мне все интересно», а в очень конкретном внутреннем движении: «А что, если попробовать вот так?», «А что, если эта система устроена не совсем так, как кажется?», «А что, если соединить вещи, которые обычно никто не соединяет?».
Я собирал квадрокоптер полностью с нуля, свое радиоуправление, свой полетный контроллер, свою прошивку. Сейчас у меня лежит монокоптер — один винт и отклоняющиеся дефлекторы, вертикальный полет. И вот в таких проектах для меня всегда есть особая энергия. Потому что они начинаются не с обязанности, а с вопроса. Не с «надо», а с «интересно, получится ли».
Мне кажется, именно это и делает инженерный путь живым. Не только способность много работать, не только знания, не только хорошая школа или сильный вуз. А вот это внутреннее согласие идти за вопросом, даже если он приводит в сложность, в неясность, в необходимость долго разбираться.
И если говорить о том, что в этой истории можно повторить, то, пожалуй, не нужно пытаться повторить внешние обстоятельства. Не у всех будет дедушка-технарь, не у всех будет такая же школа, не у всех будет путь через МФТИ. Но есть вещи, которые воспроизводимы почти всегда.
Можно разрешить себе разбирать вещи не только буквально, но и мысленно.
Можно не останавливаться на инструкции.
Можно учиться переносить знание из «набора» в настоящий мир. Можно относиться к ошибке не как к приговору, а как к началу расследования.
Можно искать задачу, от которой по-настоящему хочется дойти до ответа.
И, наверное, это и есть главное. Потому что инженер рождается не там, где ему с детства рассказали правильный маршрут. А там, где он однажды понял, что мир можно не только принимать как данность, с ним можно разговаривать, спорить, проверять его на прочность и иногда заставлять работать по-новому.
Есть очень соблазнительная взрослая мысль: найти идеальную формулу, по которой вырастает специалист. Отдать ребенка в правильную школу, купить правильный набор, записать в правильный кружок, познакомить с правильным преподавателем и дальше все как будто сложится само.
Но инженерный путь начинается не с идеальной схемы. Он начинается с момента, когда человек перестает смотреть на вещи как на закрытые, готовые и чужие. Когда у него появляется право трогать, проверять, сомневаться, менять, собирать заново. И тогда лампочка в детской руке перестает быть просто лампочкой. Она становится первым личным доказательством того, что свет можно включить самому.
